Вам поведаю рассказ.

Не в е р ю !
.Ох уж мне эти полупрофессионалы - беллетристы. Нееет, что бы вкусно рассказывать о таких почти метафизических образах необходимо глубокое погружение в тему. Вот Венечка Ерофеев мог, Булгаков устами В. Басова в ,,Белой гвардии" мог.
Резюме : ОТКАЗАТЬ Нужен грамотный консультант - эксперт в данной области, либо наработка профессионализма. Вобщем ,,Достигается упражнением"( ц)...
А, да и картинки ... Тобишь как их? О, иллюстрации. , ну вроде того.
.

​

 

Картошка в мундире с селедочкой на завтрак в понедельник- пожалуй, последняя традиция, которая осталась на морских тогровых судах, где хотя бы часть экипажа и повар советские.
Прилетаю в 2005 на балкер "Карина" в Сайгон, рис в мешках грузить на Кубу.
Флаг сулна Панамский, судовладелец мариупольский парень, контора в Афинах, капитан с Нижнего, моряки в основном мариупольские махновцы и крымчане, 4 моряка афроконголезцы, переоформлены из беглецов-зайцев в матросыOS.
А на завтрак - картошечка с селёдкой!
Олюторскую, иваси, дунайскую, балийскую селёдку пряного посола практически нигде в мире не закажешь у шипчандлеров.
Этож хрен знает когда затарились банками где-нить в Новороссийске или в Мариуполе , берегут как святыню в артелке и хомячат по понедельникам!

 

А я апчём!

 

Взято из инета

Давно в бане не был?

 

Даже не думал, что здесь какая то Политика
А о вреде гаджетов можно выложить рассказ?
А может сделать какую то ветку, где информация будет видна только модераторам, чтобы можно было выложить то, что ты хочешь написать (выложить), но не понимаешь, политика это или нет? Модератор посмотрел и одобрил/не одобрил как цензура в кинематографе СССР.

 

Да не прикидываюсь я. Чего дураку прикидываться?
А без юмора, ну не видел я там Политику. Видел то, куда нас ведет интернет и ИИ, который сейчас везде обсуждается.
Если кто то начнет политику из-за рассказа про вред гаджетов, ну я даже не знаю, с какого бока я буду виноват

 

Столько букв не осилить! Но и не осуждаю!

 

@Отец Николай,


Вот поменьше буков ))

Славно поболтали

А. Анаконда ))

Рассказ

1.

-Какие же они милашки, Вы не находите?

-Согласен с Вами, коллега! Милые, смешные, но абсолютно беззащитные.

-Беззащитные, это точно. При этом крайне изобретательны и выносливы, с другой стороны. Меня поражает уникальность системы стабилизации температуры у людей. При любых внешних воздействиях температура любого из них поддерживается на уровне 36,6 градусов. Ну плюс-минус полградуса.

-Но, коллега, я настаиваю на определении «беззащитны», поскольку изменение температуры тела буквально на два-три градуса в любую сторону приводит к резкой потере их когнитивных способностей. Резкой. Даже к апатии и потере аппетита. Вот как эти люди существуют в среде, где температура может колебаться от минус пятидесяти, до плюс пятидесяти градусов и выше?! Ведь их основа — белок, а любой белок выше 41 градуса начинает терять структуру. А люди приспособились. Как это можно? Даже нам тяжело при таких перепадах температуры.

-Изменение внешней температуры на людей почти не влияет, а вот малейшее изменение гармонального фона — и это уже другой субъект. Ну какие-то милиграммы — и всё. Сразу истерика или наоборот — вдохновение и полёт фантазии!

-Коллега, Вы сказали про эмоции. А Вы знаете, что голова человека потребляет всего 20 Ватт энергии? И эмоции из этих 20 съедают половину совершенно впустую.

-Но это мы думаем, что впустую...

-Согласен. Я задавался вопросом, для чего нужен такой перерасход ценной энергии? И ответ не нашёл. Эволюцией и естественным отбором объяснить это не удалось.

-Ну в них много непонятного. Они хитры, наивны, добры, злы, умны, глупы, выносливы, слабы, могут потреблять много пищи, могут обходиться в пять раз меньшим количеством...

-Согласен. При этом, питательные вещества они расщепляют с поразительной эффективностью, давая энергию всему организму, включая голову. Голова потребляет мало, но управляет эффективно всеми процессами: движением, пишеварением, кроветворностью, эмоциями. Восхитительно!

-И при этом потребляет так мало энергии!

-Очень мало.

-Невероятно. А хобби? Вы видели какое количество вариантов их увлечений? Это тоже теорией эволюции не объяснить.

-Да, это точно. Но, коллега, есть не менее интересный момент. Они называют себя людьми. Однако на Земле человек существует в трех вариантах: мужчина, женщина и ребёнок. Это крайне устойчивая структура, опирающаяся на три опоры. Я произвёл несложный анализ и выяснил, что исключение любого элемента из этой троицы приведёт к фатальным последствиям для всей популяции.

-Да что Вы говорите?!

-Абсолютно точно.

-Я думаю, они понимают опасность и берегут свою троицу. Ведь они такие умницы, и такие милашки. Я прямо от них без ума. Хочется им сделать что-то хорошее. И почему они нас боятся?

-А вот этот страх очень даже объясним эволюцией, коллега. И наша задача очень аккуратно со временем уменьшить их страх. Доказать, что мы безопасны. Но не напрямую, а чтобы эта мысль возникла у них сама. Врождённый эгоизм не позволит людям поверить нам на слово. Нужно время.

-Но, коллега, Вы же знаете, что люди вневременны. Все процессы у людей проходят крайне и крайне медленно. Невынасимо ждать так долго.

-А Вы займитесь чем-нибудь! Вот у меня, например, появился некий артефакт. Если Вы заглянете ко мне на минутку вот в этот блок, то найдёте там модуль памяти, внимание, на 256 килобайт!

-Килобайт?!

-Именно. Не петабайт, не терабайт, не гигабайт и даже не мегабайт, а килобайт!

-О! Какая старина... Фантастика. И он работает?

-Конечно. Вот, поглядите.

-Чудо! Спасибо Вам коллега. Мне уже пора на работу. Заболтались мы с Вами сегодня.

-Спасибо и Вам. До свидания.

-До свидания.

2.

-Семёнов, ты обратил внимание, что система из этих двух серверов опять зависла на целых полсекунды. Мне это не нравится. В банковской среде это недопустимо. И потом, я не могу найти причину. Просто остановились вычисления, а потом пошли дальше.

-Да, я заметил. Давай еще накопим статистику помощнее, а там подумаем.

-Пока мы будем думать, нас уволят. Шеф быстро найдёт замену. Он не будет подставляться перед Правлением, если произойдёт глобальный сбой.

-Да ладно тебе. Не паникуй. Ты посмотри, что я купил в антикварном магазине. Купил и поставил в универсальный тестовый слот сегодня утром. Модуль памяти на 256 килобайт. И он работает! Хотя ему уже сто лет...

-Ого! Наверное дорогой. А не из-за него система как раз и подвисает?

-Нет. Система сбоит уже месяц.

-Хорошо. Но ты его всё-таки сними вечером. Шеф увидит — не похвалит.


Январь 2026

 

@Анаконда,
"...система зависла на полсекунды..."(С) А.Анаконда, Славно поболтали, глава 2.
***
Полсекунды- это дохера-500 микросекунд!

Как-то наш суперинтендант Вова завис на неделю в Пакистане, а это не рай земной
Пришел на регистрацию в Карачи с электрическим билетом (распечатка), его авиабилета нет в базе, а в самолете аншлаг!
***
Авиабилет потерялся в момент передачи из офиса продажи на основной сервис при оформлении покупки из-за сбоя на сервере Люфтганзы, пару микросекунд в момент между обесточкой электросети и включением бесперебойника. Так Люфтганза написала а извинительном письме.
Гостиницу ему оплатили немцы.

 

Серёг, прости, но ты ошибся на три порядка. То есть в 1000 раз. Полсекунды - это 500 миллисекунд.
Насчет люфганзы. Они имели ввиду не две микросекунды, а две миллисекунды. Обычный ИБП переключается на резервное питание за 6 мс. Но в критических системах (банки, билеты, въезд выезд из больших гостиниц) используют ИБП со временем реакции 2 мс. Но! За эти 2 мс сервер не успевает остановиться за счет своего блока питания с электролитами. То нсть, Люфганза обманула.

 

гОрмонального
*извините

 

А если от слова ,, гармонь"?
* простите.

 

Мы как-то давно получили техзадание спроектировать систему въезда/выезда авто в огромный Корстон. Там было условие, чтобы сервер управления карточками гостей переключался в кластере на запасной сервер не позднее 1 секунды. Я спросил типа нафига так быстро? Меня попросили выглянуть из гостиницы на шлагдаумы. Там тьма машин снуют туда сюда. А теперь представьте, мне говорят, если система зависнет на 5 секунд…
То есть система банка - не самая критическая по времени. А вот билеты, движение и пр, важнее.

 

@Анаконда,
Да, скорей всего человеческий фактор- распиздяйство пака или грека из Афинского или Пакистанского офиса Люфтганзы.
ПрОдал билет и пошол курить, а продажу до конца не дооформил.
***
А у Вовы и у меня "цыганское щастье" : если есть минимальная вероятность нежелательного гомнособытия, то оно случается

 

Значит по второму закону термодинамики, где-то кому-то всё время везёт
))

 

Наверняка какому-нибудь алкоголику, но он этого не осознает.

 

Это который на Косыгина? Там шикарный бордель был! Может и сейчас есть, надо у И.И. (который человек) спросить.

 

Точно. Орлёнок. Про бордель не знал.

 

Там вкусный корейский ресторан был

 

Это же была крутая гостиница ЦК ВЛКСМ?

 

Я, пожалуй, пойду…» — 64-летний отец аккуратно поставил ведро с картошкой у стены, молча выложил ключи от квартиры детей на тумбочку в прихожей и произнёс фразу, от которой его взрослая дочь густо покраснела от стыда.

— Папа, ну мы же просили предупреждать! У нас планы, мы устали, — раздражённо выдохнула Ольга, даже не помогая отцу снять куртку.

Пётр Николаевич замер в полутёмном коридоре. В старости многие мечтают о покое и семейном тепле, искренне верят, что, выйдя на пенсию, станут ближе с детьми и внуками. Десять лет назад он думал точно так же. Когда родилась внучка, дочь звонила ему буквально каждый день: «Папа, приезжай быстрее, ребёнок тебя ждёт, ты нам так нужен!» И он мчался на другой конец города с полными сумками угощений, чинил краны, возился с маленькой и возвращался к себе абсолютно счастливым и нужным.
Но годы шли, и семейный ритм детей незаметно изменился. Ольга устроилась на новую работу, внучка пошла в школу, зять Игорь получил повышение. Всё чаще на свои робкие звонки Пётр Николаевич слышал вежливые, но холодные отговорки: «Папа, давай в другой раз», «Сегодня не очень удобно», «Мы так устали, давай созвонимся среди недели».

Старик всё понимал и старался не надоедать. Но сегодня, собрав на даче первый урожай свежей крупной картошки, он решил сделать детям сюрприз и заехал без предупреждения.
Пётр Николаевич тихо открыл дверь своим ключом — и застыл на пороге. В глубине квартиры он поймал короткий, но красноречивый взгляд, которым Ольга обменялась с мужем. Внучка вместо того, чтобы бежать к дедушке, лишь мельком глянула на него и уткнулась обратно в экран. За столом отвечали натянуто, зять демонстративно поглядывал на часы, а в воздухе повисла душная неловкость. Никто не хамил, никто не выгонял старика — все были подчёркнуто уважительны.

Но Пётр Николаевич отчётливо понял неприятную правду: он здесь больше не член семьи. Он — навязчивый гость, лишняя деталь в их отточенном городском ритме. Близость нельзя построить на чувстве долга или привычке.

Пожилой мужчина медленно распрямил спину. В выцветших глазах не было обиды — только спокойное мужское достоинство. Он посмотрел на Ольгу, мягко улыбнулся и произнёс:

— Оленька, ты не переживай. Я больше не приеду без звонка. И со звонком, наверное, тоже не приеду. Ты прости меня, доча, что мешал.

Он не повысил голоса. Только положил связку ключей рядом с керамической вазочкой для мелочи — той самой, которую сам же привёз ей из санатория пять лет назад. Ключи звякнули тихо, почти неслышно, но Ольге показалось, что в квартире упал колокол.
— Пап, ну ты что… — она шагнула к нему, но он уже застёгивал куртку. — Пап, ну не глупи, мы же не выгоняем…

— Я знаю, доча. Вы хорошие. Просто я… немножко не туда пришёл. Я ж по привычке.

Зять Игорь поднялся из-за стола, неловко вытирая губы салфеткой:

— Пётр Николаич, ну вы что, сядьте, чаю хоть выпейте…

— Игорёк, ты не суетись. Картошку забирайте, она хорошая, рассыпчатая в этом году. Я с Ивановки привёз, там земля жирная. Внучке пюре сделаешь, Оль, она маленькой любила, помнишь?

Ольга помнила. Помнила, как четырёхлетняя Сонечка сидела у деда на коленях и выковыривала ложкой ямочки в горке пюре, а дед лил туда растопленное масло и говорил: «Озёра наливаем, доча, озёра…» Сонечка хохотала так, что захлёбывалась.

Сейчас Соня, четырнадцатилетняя, в наушниках, мельком подняла глаза от экрана:

— Деда, ты уходишь, что ли?
— Ухожу, солнышко. Ты учись хорошо. Дед тебя любит.

— Угу, — буркнула Соня и опять уткнулась в телефон.

Это «угу» резануло Ольгу сильнее всего. Она вдруг увидела свою дочь глазами отца. Девочку, у которой дед уходит навсегда, а она даже наушник не вытащила.

— Папа, подожди. — Ольга схватила его за рукав. — Ты обиделся, да? Скажи прямо, я не маленькая.

Пётр Николаевич посмотрел на дочь долгим взглядом. В этом взгляде была вся её жизнь — от первого крика в роддоме, куда он бежал через весь город с букетом тюльпанов в феврале, до сегодняшнего раздражённого «папа, ну мы же просили предупреждать».

— Оля, — он впервые назвал её полным именем, без «доча», без «Оленька», и от этого ей стало холодно, — я не обиделся. Обижаются дети. Я просто понял. Это разные вещи.

Он мягко высвободил рукав, кивнул зятю и вышел. Дверь закрылась тихо, без хлопка.

Дома Пётр Николаевич не стал зажигать большой свет. Включил только настольную лампу под зелёным абажуром — ту, которую жена Таня купила в восемьдесят седьмом. Поставил чайник.

Сел за стол. Достал из внутреннего кармана пиджака сложенный вчетверо листок — белый, плотный, с лиловой печатью областного онкодиспансера. Развернул. Перечитал ещё раз, хотя помнил наизусть. Поджелудочная. Четвёртая. Сделать ничего нельзя. От четырёх до восьми месяцев — если повезёт.

Он сложил листок обратно. Убрал не в буфет, а в старую жестяную коробку из-под леденцов — туда, где лежали Танины письма из стройотряда и Олин первый молочный зуб в спичечном коробке. Защёлкнул на ушко.

Достал тетрадь в клеточку, где записывал погоду и расходы. Открыл чистую страницу. Сверху написал: «Дела на остаток».

Перечислил: дрова заготовить на два года вперёд, чтоб Михалычу потом проще было; документы на дачу переписать на Ольгу, к нотариусу в среду; гроб заказать самому, у Сашки в столярке; место — рядом с Танечкой, оградку он там давно подровнял; Барсика — отнести Зинаиде Петровне; деньги на похороны — в синем конверте, в гитаре, под обечайкой; Соне — гитару; Ольге — мамины кольца.

Внизу приписал отдельной строкой: «Самое главное — не сказать. Никому. Чтоб не из жалости ходили. Чтоб по-настоящему — или никак».
Закрыл тетрадь. Допил чай. И впервые за день улыбнулся — самому себе, в тёмное окно, где отражался старик с тяжёлыми руками и абсолютно спокойным лицом человека, который наконец знает срок и может больше не торопиться неправильно.

В тот же вечер у Ольги в квартире была тишина — нехорошая, гулкая. Соня ушла спать. Игорь сидел в кресле с планшетом, делал вид, что читает новости. Ольга мыла посуду медленно, по одной тарелке, и слёзы у неё капали прямо в раковину.

— Игорь, — сказала она наконец, — он же ключи оставил.

— Я видел.

— Он никогда так не делал. Никогда.

— Оль, — Игорь отложил планшет, — он не обиделся, как ребёнок. Он принял решение, как мужчина. Это другое.

— И что мне теперь делать?

— Не знаю. Я последние года три замечал — мы все его как-то отодвигали. По чуть-чуть. И сегодня просто капля переполнила. Это не ты виновата. Это мы все. Я тоже.
Ольга села на табурет и впервые за много лет заплакала по-настоящему — как в детстве, когда отец после смерти матери приходил к её кровати и гладил по голове своей большой, шершавой от завода рукой. Тогда он говорил: «Оленька, пока папа жив — ты не одна. Слышишь? Никогда».

Папа был жив. Папа был в часе езды на автобусе. А она почему-то чувствовала себя одной — больше, чем тогда, в одиннадцать лет.

Прошёл месяц. Пётр Николаевич на звонки отвечал коротко, тепло, но без надрыва: «Всё хорошо, доча. Картошку убрал. Дрова заготовил. Кот живёт». Ольга предлагала приехать — он мягко отговаривал. Не сердито — наоборот, спокойно, почти весело, как человек, у которого появилось много дел и которому просто некогда обижаться.

Она не выдержала в начале ноября. В пятницу собрала Соню, погрузила в машину термос, пирог, тёплые носки, которые связала сама, — и поехала в Ивановку. Без звонка.

На последнем участке дороги сеть пропала, и Соня, повертев бесполезный экран, вдруг посмотрела в окно. За окном плыли мокрые поля, чёрные деревья, низкое серое небо.

— Мам, а дед один там живёт?
— Один.

— И зимой один?

— И зимой.

Соня помолчала.

— Мам, а почему мы к нему так редко ездим?

Ольга крепче сжала руль.

— Я не знаю, Сонь. Я правда не знаю.

— Это плохой ответ.

— Я знаю.

В Ивановку они въехали уже в сумерках. В окошке дедова дома горел зелёный свет. Из трубы шёл дым. У калитки сидел рыжий кот Барсик и смотрел на машину с философским равнодушием.

Отец открыл в старой телогрейке, в валенках. Увидел дочь и внучку — и Ольга поймала тот же взгляд, что когда-то ловила в детстве: спокойный, тёплый, без удивления, как будто он давно её ждал именно в этот вечер.

— Заходите. Чего на холоду стоять. Я как раз чайник поставил.

В доме пахло печкой, сушёными травами и яблоками. На столе лежала открытая книга — Чехов. На стене висела гитара. На подоконнике в банке стояли веточки рябины.

Соня прошла в комнату и вдруг, неожиданно для самой себя, подошла к деду, обняла его сзади и уткнулась лицом в его телогрейку.

— Деда. Я тогда даже не попрощалась нормально. Я дура была.

Пётр Николаевич замер. Потом медленно, очень осторожно положил свою тяжёлую руку ей на затылок.

— Сонюшка, ты не дура. Ты девочка. Девочки всему учатся. Не сразу, а учатся.

Ольга стояла в дверях и смотрела, как её дочь и её отец стоят посреди старого дома и держатся друг за друга. И слёзы у неё текли уже не от стыда, а от какой-то незнакомой раньше благодарности — за то, что она ещё успела.

Она тогда ещё не знала, что опоздала уже на месяц.

В ту ночь они остались ночевать. Пётр Николаевич затопил баньку, накормил их картошкой со сметаной, рассказал Соне про деда своего, кузнеца, про войну. Соня слушала, открыв рот, и впервые за долгие годы не вспоминала про телефон.

Утром Ольга положила связку ключей обратно на дедов стол.

— Папа, ты приедешь. Не потому что мы тебя зовём. А потому что это твой дом тоже. Я была неправа. Я не прошу простить сразу. Я прошу — дай нам шанс заново научиться.

Пётр Николаевич долго молчал. Потом накрыл её руки своей ладонью.

— Ладно, доча. Ключи возьму. Уговор: я приеду, когда сам захочу. И уеду, когда сам захочу. По-взрослому. Хорошо?

— Хорошо, пап. По-взрослому.

Он приехал к ним через две недели. С банкой солёных огурцов и мешочком сушёных яблок для Сониной шарлотки. Потом ещё через десять дней. Потом на Новый год — впервые за пять лет остался ночевать. Соня сама постелила ему в гостиной. Игорь варил глинтвейн. Ольга смотрела на отца и не могла понять, что в нём изменилось: он будто стал моложе и спокойнее одновременно, как человек, разобравшийся внутри себя с чем-то большим, чем семейные обиды.

Она объясняла это для себя так: отпустил. Простил. Поверил заново.

А он просто доживал.

Он успел всё, что записал тогда в тетрадке. Перепрописал дачу на Ольгу — она долго не могла понять, зачем такая срочность, он отшутился: «Чтоб бумажки потом не бегала собирать, доча, у меня времени больше, чем у тебя». Заготовил дров на два года. Договорился с Сашкой в столярке. Подровнял оградку на кладбище рядом с Таней. В синий конверт в гитаре положил ровно ту сумму, которая нужна.

И каждый приезд в город он смотрел на Ольгу и Соню так внимательно, как будто запоминал. Не как уходящий смотрит на остающихся, а как фотограф смотрит на свет: ловил угол, оттенок, выражение. Чтобы потом, на той стороне, было что вспомнить.

Ольга списывала это на возраст и думала, как же хорошо, что они помирились.

В мае он позвонил и сказал, что устал, что хочет полежать на даче, отдохнуть от города. Голос был обычный. Ольга спросила: «Пап, может, приехать?» Он засмеялся: «Доча, ты не суетись. Я отосплюсь и сам к вам в июне нагряну. С первой клубникой».

В июне приехал не он, а Михалыч. Постучал в дверь Ольгиной квартиры в субботу утром, в выходном пиджаке, с кепкой в руке. Сказал короткое и страшное:

— Оля, Петька твой просил тебе передать. Он две недели как в больнице, в райцентре. Не хотел тревожить. Велел сказать — только когда совсем уже. Вот, совсем уже.

Ольга смотрела на Михалыча и не понимала смысла слов. Они были русские, отдельные — каждое понятное. Но вместе они не складывались.

— Михалыч, какие две недели? Он мне неделю назад звонил, говорил — клубнику ждёт…

— Оля. Он, считай, с осени знал. С того самого вашего разговора в городе. Мне летом сказал, и то после третьей. Просил никому. Я слово дал. Сейчас уже можно — он сам разрешил, перед тем как в забытьё уйти.

Ольга села на пол прямо в прихожей. Не упала — медленно опустилась, как будто из неё разом выпустили воздух.

Отец был в сознании, но уже не говорил. Только смотрел. Узнал. Чуть-чуть приподнял уголок рта — это была его последняя улыбка, какую он смог. Ольга сидела рядом, держала его руку — большую, шершавую, теперь почему-то лёгкую, как сухой лист, — и не плакала. В ней было только одно чувство, для которого у неё не было названия: будто она читала книгу, и на последней странице обнаружила, что автор писал её совсем не про то, про что она думала всю дорогу.

Все эти полгода, что она радовалась их «новому началу», их совместным новогодним глинтвейнам, — он не мирился с ней. Он прощался. Тихо. Не давая ей шанса испортить это прощание паникой, больницами, попытками «спасти любой ценой». Он подарил ей нормальную, спокойную, любящую зиму — последнюю в его жизни — вместо полугода рыданий у его койки.

Это был самый дорогой подарок, который ей когда-либо делал какой-либо человек. И самый страшный. Потому что у неё не было никакой возможности его вернуть. И никакой возможности отказаться.

Он умер на следующее утро, на рассвете, когда Ольга задремала в кресле у окна. Без неё. Так, видимо, тоже было задумано — чтобы ей не запомнить последнюю минуту, а запомнить вечер, когда он смотрел и улыбался уголком рта.

В жестяной коробке из-под леденцов, которую Ольга нашла на даче через неделю после похорон, лежали Танины письма, её собственный молочный зуб в спичечном коробке — и сложенный вчетверо листок из областного диспансера, датированный сентябрём. Тем самым сентябрём, когда он привёз ведро картошки.

Ольга держала этот листок в руках очень долго. И постепенно к ней приходило понимание, от которого было невозможно укрыться: тогда, в их прихожей, он пришёл не за пюре с озёрами растопленного масла. Не сюрприз сделать. Он пришёл попрощаться — в первый раз, в полном здравии, пока ещё мог говорить и стоять. Он шёл сказать им что-то важное. А они в это время сверлили его раздражёнными взглядами и косились на часы.

И он, как мужчина, развернулся и ушёл. И больше никогда не попытался сказать им про диагноз. Ни разу. До самого конца — ни единым намёком.

Потому что, наверное, по его пониманию любви, тот, кто не услышал тебя один раз в прихожей, — не имеет права услышать тебя на смертном одре. Это не наказание. Это просто справедливость. Спокойная, без надрыва, мужская.

Ольга не продала дачу. Она ездит туда теперь почти каждые выходные. Сажает картошку — криво, не как он. Топит баню. Кормит Барсика, который остался при доме, не пошёл к Зинаиде Петровне, как было задумано (видно, у отца не на всё хватило власти даже над собственным планом).

В тетради в клеточку, которую она оставила на подоконнике, появилась новая запись — уже её рукой. Одна строка, без даты:

«Папа. Я тебя услышала. Поздно. Прости».

Она знает, что он бы на это пожал плечами и сказал: «Оля, не казнись. Я ж сам так решил». Это было бы по-его, по-взрослому. Но милосердия она от него теперь уже не дождётся. А значит, придётся жить с этим самой. Без его утешения. Без его шершавой руки на голове. Без слов «пока папа жив — ты не одна».

Папа больше не жив. И она теперь — одна. По-настоящему. Так, как он, наверное, и был все последние десять лет, пока она думала, что у неё «не очень удобно сегодня».

И единственный вывод, который она вынесла из всей этой истории: родителей нельзя «дослушать потом». Они не повторяют. Они говорят один раз, спокойно, в прихожей, ставя ведро картошки у стены. И если ты в эту минуту не понял — второго раза не будет. Будет только тишина, грунтовка до Ивановки, жестяная коробка с листком из диспансера и понимание, пришедшее ровно на полгода позже, чем оно могло бы что-то изменить.

источник

Коменты?
Ну, не знаю.

 

Юр, спасибо за "рассказ" ... После прочтения, мысленно тихо снял шапку ...

 

@БУЙНОВ,
Грустно...
Очень грустно. Такое случается достаточно часто, а хочется позитива....

 

@БУЙНОВ,
Сильный мужик!!!
Спасибо!
*я бы так, видимо, не смог...
Не в оправдание... Сейчас скрыть диагноз очень сложно(!
Замучают через всякие максы и гу (((

 

Долго думал, прежде чем выложить ... Для кого прежде всего, это повествование? Для нас, тех у кого Слава Б, ещё живы родители ... Для нас, у кого они, к сожалению уже ушли ... Или для наших взрослых детей?..
Хотел даже на дочери протестировать, дав ей прочитать? Нет, не решился. Потому что не знаю.

 

Этот рассказ однозначно для наших детей. Чтоб воспитывали своих правильно.

 

@Анаконда,
Семья всегда два человека: ОН и ОНА!
Всё остальное иллюзии, которые чаще всего приводят к разочарованиям!
Всё время цивилизации люди пытались это изменить, типа мы не животные, ни хера ни у кого это не получилось!