Петрович и Русалка

Петровичу снился сон. Будто бы в одной из небольших, но глубоких волжских проток, на приманку его спиннинга клюнула крупная рыба. Переполненный счастьем, с замершим сердцем, Петрович «выкачивал» могучий трофей и гадал: что за чудо-рыбу ему удалось подсечь. Судака? Нет, таких крупных судаков просто не бывает. Щуку? Но та ведёт себя на леске совсем по-другому. Сома? Да, скорее всего это был сом — случаи поимки сомов на спиннинг в тех местах бывали.

В своей снасти Петрович был уверен. Рыбача на Волге много лет, он приучил себя к схватке с серьёзным соперником. Халатность грозила либо обрывом поводка, либо предательским изломом застёжки, или даже поломанным удилищем — все эти неприятности с Петровичем, увы, случались. Но в тот раз он был готов на все сто. Тревожиться нужно было только за качество подсечки.

Важнейшим моментом вываживания Петрович считал для себя поднять добычу на поверхность, посмотреть, так сказать, в её глаза, определить её размеры, а, значит, и силу. После этого трофей мог и сойти: рассказывай потом знакомым, раздвигай руки во всю ширь — имеешь право, видел. А вот если сход происходил в толще воды, достоверность рассказа сильно страдала; кто там сидел на крючке: коряга, брошенный якорь, рыба — неизвестно...

Два раза Петрович уже поднимал добычу к поверхности, но та, не показываясь, вдруг уходила вниз, на глубину, стягивая с катушки с трудом завоёванные метры лески. Наконец, на третий раз, вода возле лодки забурлила, и Петрович увидел во всей её бесстыдной красоте ухватившуюся за виброхвост... русалку! Девица улыбалась Петровичу во все свои 32 (или сколько там у неё) жемчужных зуба и манила к себе рукой... От растерянности Петрович брякнул: «Здрасте!» — и проснулся.

Долго лежал Петрович, проводя грань между сном и явью. Всё верно: он в Акулихе, на любимой «резинке», заякоренной в одной из волжских проток — той самой, что приснилась ему только что. Но русалки не было — в садке рыболова, лениво шевеля плавниками, качались лишь некрупные берши, рыба значительная об эту пору предпочитала отдыхать на глубине, а не гоняться за блёснами Петровича.

«Эк меня разморило!» — подумал Петрович и с борта лодки плюхнулся в воду. В июльской воде было, конечно, не в пример приятнее, чем на раскалённой лодке, но освежила она Петровича не сразу — тоже была тёплой. Петрович несколько раз провентилировал лёгкие и нырнул на глубину. На шестиметровой глубине было значительно прохладней — сказывалось действие подводных родников, выходивших в этом месте. Петрович рассчитывал побыть в «холодильнике» с минуту, чтобы дать хорошенько остыть разгорячённому телу, но внезапно ему на ум пришла приснившаяся русалка, на глубине стало неуютно, и пловец поспешил наверх, к свету.

Подобные страхи Петрович испытывал на Чёрном море, где в составе бригады морской пехоты проходил срочную двухгодичную службу. Тогда, за много лет до своей нынешней жизни, Петрович ничего, как ему тогда казалось, не боялся. Наверное, ему было просто нечего терять: родителей он даже не помнил, а с девушкой своей накануне призыва предпочёл расстаться, чтобы не мучиться невозможностью встречи вдалеке от любимого человека, распаляя страсть частыми письмами. Почти два года Петрович тянул нелёгкую морпеховскую лямку, и думал, что ничего не боится: ни прыжков с парашютом, ни глубоководных погружений. И тут его угораздило прочесть роман Бенчли «Челюсти», в котором живописалось, как кровожадная акула жрёт всё, вернее — всех, подряд. С той поры во время погружений в черноморские глубины Петровичу представлялось, как за ним наблюдает огромная белая акула, славящаяся своим прозвищем «людоед». Петровичу погружения, понятное дело, разонравились. Конечно, он прекрасно знал, что в Чёрном море акулы-людоеды не водятся, но почему бы им не попасть в него из моря Средиземного через Босфорский пролив? Чушь, разумеется, полная, но отвязаться от неё было не так то и легко.

Вот и сейчас, невдалеке от волжского села Акулиха, Петровичу на дне одной из безымянных проток стало не по себе. Хотя в русалок, наяд, нимф и прочих обольстительниц нечеловеческого происхождения он не верил. «Перегрелся на солнце», — поставил себе диагноз Петрович и, снявшись с якоря, погрёб к дому. Обычно рыбу он предпочитал чистить на реке, чтобы не тащить неудобную работу в дом, выбирая в качестве «кухни» какой-нибудь небольшой островок. Поступил так и в этот раз, направив свою лодчонку в небольшую бухточку с приветливым песчаным берегом. Чистить и потрошить живую рыбу Петровичу претило, и перед обработкой он усыплял добычу ударом рукоятки тяжёлого ножа. За этим жестоким занятием и застал его женский голос.

— И что вы потом с этой бедной рыбой будете делать?

Петрович обернулся и обомлел: на него, улыбаясь во все свои 32 жемчужных зуба, смотрела русалка из его сегодняшнего сна: длинные влажные волосы, струясь, доходили до пояса, а на том месте, где у порядочной земной девушки должна быть верхняя часть купальника, как и полагается русалке, одежды не было... Только стояла эта русалка не на одном рыбьем чешуйчатом хвосте, а на двух стройных загорелых ногах. Петровича от такого зрелища «замкнуло», и незнакомке пришлось повторить свой вопрос:

— Ну и что вы с этой рыбой сделаете?

— Вы не поверите: зажарю и съем! — наконец вымолвил Петрович и сразу отвернулся, не то проявляя деликатность, не то стесняясь вида девушки.

— Бедные рыбы! И такие маленькие, им никогда не стать папами и мамами! — вздохнуло прелестное создание.

Петровича задело за живое:

— Ну, во-первых, эти берши уже были папами и мамами, и для этого вида рыба весом в 300 граммов вполне кондиционный экземпляр.

— А-во-вто-рых? — растягивая слова на манер учительницы начальных классов, подсказала наяда.

— А во-вторых, сегодня просто неудачный день.

— Это потому, что встретились со мной? — улыбнулась нимфа.

Петрович не нашёлся, что ответить и, боясь, что пауза затянется, брякнул:

— Ага, баба на рыбалке — уловы жалки!

«Ну всё, — подумал Петрович, — сейчас этот эталон красоты развернётся и больше я его никогда не увижу».

Но девушка не ушла, а поддержала тему:

— А ещё отсталые люди говорят, что баба на корабле — к беде, и что курица — не птица, а женщина — не человек!

— Извините, я не хотел вас обидеть. Наверное, одичал на природе...

— А я думала, что природа настраивает человека на возвышенный лад, делает его добрее?

«Ничего себе — штучка, — поразился Петрович, — обычно красивые женщины глупы как пробки, справедливо считая, что для устройства в жизни им кроме красоты ничего больше не надо. А здесь — красива как богиня и с мыслями в голове — занятно!»

Петрович внутренне подобрался:

— Природа делает человека таким, какой он есть на самом деле, убирает всю чепуху, наносное соскабливает.

— Да-да, это из школьной программы: сочинение на тему «О чём думал Андрей Болконский, лёжа под небом Аустерлица».

— Наверное, вы недавно окончили школу, леди, я «Войны и мира» совершенно не помню.

— А вы, наверное, хотели раззадорить меня, а сказали, сами того не желая, комплимент — школу я закончила давно, просто пример хрестоматийный, в память врезался.

Разговор завязался интересный, затрагивающий близкую Петровичу тему природы и отношения человека к ней, но рыба была почищена (ну почему он не поймал сегодня больше?) и повода оставаться на островке у Петровича не было. Ну в самом деле, не стоять же без повода и разглядывать полуголую собеседницу! Для того чтобы переложить ответственность за расставание на девушку, Петрович вдруг спросил:

— Вас ведь, наверное, подруги заждались? Или друг? — от последнего слова стало немного горько, как будто сиюминутная случайная встреча давала Петровичу право на ревность.

— Нет, вы ошибаетесь, все мои друзья далеко — в Москве.

Русалка поведала, что сбежала из столицы, чтобы «привести мысли в порядок» и отдохнуть от надоевшей рутины. Рутина, если Петрович правильно понял, заключалась в посещении музеев, концертов, по вечерам — светских раутов и презентаций.

— Такая свобода в выборе занятий объясняется несвободой руки и сердца?

— Вы опять ошибаетесь, я не замужем, никогда не была и не собираюсь, — развеселившись озадаченным видом Петровича, засмеялась ундина.

— Тогда у вас есть любящая тётя в Неваде или Оклахоме, сколотившая состояние на торговле подержанными авто с единственной целью — облагодетельствовать любимую племянницу.

— Вы не так далеко от истины! Знаете что? Вам не трудно будет отвезти меня в Акулиху? Моторка должна забрать меня только через час, а после разговора с вами мне будет на острове очень одиноко.

— А ваши не хватятся?

— Нет, дядю я предупредила, что если надоест — доплыву до деревни сама.

«Так-так, — удивился Петрович, — она ещё и в воде чувствует себя как рыба», — до Акулихи было не меньше двух километров.

Достоинства Кати Петрович находил ещё неделю, во время которой они не расставались ни днём, ни ночью. У Петровича никогда не было такой умной собеседницы и красивой женщины. Словом, наш герой безнадёжно влюбился. За короткое время знакомства с Катей Петрович преобразился: он стал энергичен, остроумен, решителен, пытаясь быть достойным предмета своей любви.

Он ЛЮБИЛ!

Это чувство после охлаждения отношений и развода с женой, казалось, никогда больше не потревожит Петровича. Получалось, что зарекаться нельзя не только от сумы и от тюрьмы. И Катя, что казалось совершенно невероятным, отвечала ему взаимностью! Потому, когда время её пребывания в Акулихе подошло к концу, она напрямую предложила Петровичу поехать с ней в Москву.

— В Москву-у-у? — опешил Петрович.

— Ну да, я же в Москве живу. Жила бы в Париже — во Францию бы позвала, — попыталась скрыть тревогу за шуткой Катя.

А действительно, какого продолжения их бурного романа (простите за банальность определения) Петрович ожидал? А в том то и дело, что никакого! Он жил одним днём, сегодняшним, не пытаясь заглянуть в завтра и не волоча за собой груду с многочисленными «вчера». Он жил эту неделю не воспоминаниями и не надеждами. Он просто жил настоящим, как ни легкомысленно это для зрелого мужчины. И вот сейчас надо было выбирать. На одной чаше весов лежала его свобода, одиночество, единение с природой, на другой...

Пытаясь удержать и то и другое, Петрович пошутил:

— А если гора не может идти к Магомету? Может, Магомет пойдёт к горе? Оставайся!

— Нет.

Спрашивать «почему» не было смысла. Слишком разными они были. На ум Петровичу пришла строчка из глупой песенки прошлых лет: «Дельфин и русалка, они, если честно, не пара — не пара — не пара...»

Они расстались. Конечно, пообещали друг другу созвониться, встретиться на «нейтральной территории» — где-нибудь в Питере или городе NN... но Петрович знал: его встреча с Катей была первой и последней в жизни. Была сном. Как тот сон про русалку, с которого всё началось.