Уроки деда Георгия

Конец августа. Я иду от автобусной остановки в деревню, где живёт мой старый знакомый, Георгий Николаевич, или просто — дед Георгий. Вот уже несколько лет я приезжаю сюда отдохнуть, поучиться у деда азам рыбной ловли, ставшей моим увлечением после одного удивительного случая, когда вместе с дедом мы выловили почти пудовую щуку. Погода не радует — сыпет мелкий дождь, в небе только серый цвет, да и лесные краски как-то поблёкли. «Щучья погода», — вспоминаю я дедову метафору, — «наверное, он сейчас один на всём озере ловит, фанатик». Однако я ошибся, в доме горел свет, что означало присутствие хозяина.

— А почему дома! Щучья погода, а он сидит, читает! — я обнимаю поднявшегося мне навстречу деда, — не ждал, наверно.

— Ждал, ждал, — дед говорит довольным голосом, — потому и не поехал. А вообще вру, лениться стал, да, да лениться — силы уже не те.

Дед засуетился с едой, рассказывает о деревенских новостях, о скверной погоде, которая стоит уже неделю.

В избе тепло. Мелкая «барабанная дробь» дождя, серая пелена за окном, стекающие с крыши струйки воды, промокшая насквозь сорока, молча сидящая на заборе — делали жилище уютным, располагали к приятному безделию. Я растянулся на кровати и смотрю через окно на родной пейзаж этого вечного озера с баньками, прилепленными по краю, на наш плёс с очертаниями берегов, потонувших в дождевом тумане, вспоминаю красивые названия заливов и островков — Бобровка, Нимушка, Затопы. Наше озеро — один из многочисленных следов великого оледенения, рассыпанных на Валдайской возвышенности. Очень глубокое — средняя глубина двадцать метров. Максимальные глубины — до пятидесяти, даже оторопь бьёт от таких цифр.

После ужина начинаем подготовку к завтрашней ловле.

— Поедем при любой погоде, — говорит дед, — тем более, что погода пророчит нам улов, да и у тебя не много отпуска, чтобы сидеть в избе. Надо тебя учить, дилетанта, пока есть возможность.

— Склоняюсь перед профессионалом, — я киваю головой. — А что это ты, дед, Сабанеева читал сегодня? Ты же про щук всё знаешь от и до.

— Сейчас Сабанеева как фантастический роман читаешь. Представляешь, пудовые щуки водились повсеместно, а восьми-десяти-килограммовые — это, вообще тьфу — в самых затрапезных речушках можно было поймать. Даже в семидесятые годы на нашем озере достаточно было сделать один заброс катков, а потом неделю отдыхать. У бабки Насти, где я тогда жил, полные тазы с щуками стояли, всю деревню кормил. Рыбы было много. Сейчас человек вытесняет природу, и это замечаешь с каждым годом.

Деда уже невозможно было остановить. Он рассказывает мне различные истории, в которые я верю после поимки пудовой щуки почти на все сто процентов. Конечно, он привирает, но он всё-таки рыбак и это так и должно быть. Между тем, в рассказах я улавливаю ненавязчивые рыбацкие советы опытного человека.

— Ты помнишь затрёпанную пословицу «Без труда не вытащить и рыбку из пруда», — дед закуривает и, попыхивая сигаретой, продолжает, — а это в прямом смысле очень верно. Чтобы ловить крупную рыбу, да ещё которую ты хочешь, надо много работать, работать ежедневно, и физически, и умственно, надо пополнять свои знания, анализировать, колдовать со снастью, пробовать различные варианты, исследовать места, знать водоём, а сейчас, когда рыбы стало мало, работать надо ещё больше, но самое главное...

Дед делает театральную паузу и совершенно серьёзно говорит:

— Самое главное: надо знать «петушиное слово».

— Э-э, Георгий Николаевич, это что-то из области «поплевать на червячка» или «переступить через удочку».

— Нет, — дед фыркает сквозь смех, — я серьёзно говорю. Я знаю «петушиное слово», но сказать его не могу. Да если бы сказал, то тебе оно всё равно не поможет. Понимаешь, Санька, это чутьё, некий рыбацкий нюх, который приходит с годами, приходит сам и научиться этому невозможно.

— И через сколько лет я смогу узнать «петушиное слово», — говорю я серьёзно, подыгрывая деду.

— Это как будешь работать, какое будет желание, — дед прикуривает потухшую сигарету. — А ещё надо научиться просить.

— Как просить?

— А так. Выезжаешь на лодке, поднимаешь вверх голову и начинаешь клянчить: ну, пожалуйста, ну, хоть масенькую, ну, хоть одну, ну, пожалуйста.

— И как, помогает?

— Помогает, и часто даже очень помогает.

Я смотрю на деда и чувствую, что он говорит истину. Рыбалка — это иррациональное, это что-то индивидуальное, только твоё, что всегда остаётся с тобой после пойманной и съеденной рыбы. Ты можешь забыть вкус рыбы, её размеры, но никогда не забудешь звуки, запахи, изображения, окружавшие этот процесс отношений с удивительным миром.

Дед достаёт катки, поводки и начинает их осматривать.

— Ты знаешь, более ста лет назад был известен способ ловли на плавающие жерлицы. У Сабанеева описаны кружки или, как тогда называли, поставуши, описаны способы насадки живца и крючки. Катки специфичны для наших мест при ловле на больших озёрах и при сильных ветрах. Делается цилиндр из твёрдого пенопласта с прорезью в торце, наматывается леска около двадцати пяти метров, оливка, карабин, заводное кольцо, защёлка, за которую цепляется поводок. При установке катка отматываешь необходимое количество лески по глубине и фиксируешь её в прорези. После поимки щуки поводок отцепляешь и оставляешь в рыбе, а каток используешь с новым поводком. Всё очень просто, но эффективно.

— А иголки? — я показываю на согнутые большие иголки вместо крючков.

— Иголки — прекрасная находка. Их сгибают пополам, нагревая на огне, а затем кладут остыть. Если щука заглотит — то это намертво, но если случился зацеп, то аккуратным потягиванием иголка разгибается и снасть спасена. Единственный недостаток — в ушко не пролезает леска больше ноль восемь, а использование металлических поводков плохо для живцов.

Дед аккуратно собирает в баночку поводки, проволочки для насадки живцов, шило, расставляет катки в ведре. Дед — большой аккуратист, всё у него лежит на своих местах, всё наготове, всё под рукой. Мы укладываемся.

— Ну что, завтра рыбку имать, — говорит он, зевая, и мгновенно засыпает.

Всегда поражаюсь и завидую такой нервной системе. Тут будешь ворочаться полночи, думая о ловле, а он может заснуть где угодно и встать в любой момент.

Шесть утра. Мы с дедом разогреваемся чаем и уныло смотрим в окно.

— Вот, опять дождь порет и порет, — дед прихлёбывает из кружки, — но раз уж решили, надо ехать. Будет клёв — забудешь о погоде. Надо постараться поставить катки до восьми часов. Я чувствую, сегодня будет удача.

Через пятнадцать минут мы, в полной боевой готовности, со всеми рыболовными боеприпасами, двигаемся к маленькому островку нашего плёса. Ветер гонит озеро с северо-запада, перемешивая дождевые капли с белёсыми волнистыми гребешками, поднимая водяную пыль, которая смазывает очертания берегов, делает их скучными и однообразными.

Встав за островком, который немного спасал от ветра, мы пытаемся поймать живцов. В лодке неуютно и сыро. Много тёплой одежды, плащи добавляют неудобства при забрасывании удочек, с удилищ стекает вода на мокрые колени.

— Чёрт-те что, а не погода, — ругается дед, выбрасывая намокшую сигарету, — и живцов нет: уже час сидим, а всего пять плотвичек. Через полчаса поедем, поставим сколько есть. Надо использовать любой шанс, хоть один, а у нас их пять. Как-то осенью, я за всё утро смог поймать только трёх небольших окуней, стоял на мелкой горке, потом запустил прямо оттуда катки и, представляешь, взял трёх крупных щук. Во как бывает.

Поймано ещё пять живцов, мы сворачиваемся и выдвигаемся на плёс. Грести тяжело — лодка сильно парусит под воздушным напором и откатывается назад, будто кто-то испытывает нас на стойкость и верность идее, но мы — непоколебимы. Дед очень доволен направлением ветра и его постоянством, говорит, что чем быстрее двигаются катки, тем лучше, что при сильном ветре можно поймать даже на мёртвую рыбку. Он направляет лодку то в одну сторону, то в другую и, наконец, даёт команду «заякориться». Потом я сообразил, что он привязался к подводной гряде, которая пересекает плёс, так, чтобы катки после заброса прошли над ней.

"Вот оно, «петушиное слово», — понимаю я, — привязаться в нужном месте на километровом плёсе, учесть погоду, направление ветра, глубину заброса, размер и вид живцов."

— Сегодня, Санька, ты работаешь, а я наблюдатель, — говорит дед, укутываясь в плащ.

Дождь монотонно сыпет, но ты уже привыкаешь. Человек привыкает как к хорошему, так и к плохому.

— Ну, хоть поклянчи тогда за рыбку.

— Нет уж. Кто ловит, тот и клянчить должен, а иначе толку не будет.

— Ну, хоть скажи, на какую глубину ставить.

Дед опустил руку в воду, подержал некоторое время и сказал, что надо поставить на три размаха. Размах — это универсальная рыбацкая единица измерения, предназначена как для отмера лески, оценки глубины, так и для показа величины пойманных рыб.

Я начинаю неумело ставить катки, дед молча наблюдает, не делает никаких комментариев и только замечает, чтобы я сильно не закреплял леску в прорези. Это тонкий момент, который надо чувствовать, так как при сильном закреплении щука может не сдёрнуть леску и бросить живца, а при слабом — бойкий живец размотает каток или леска может соскочить при сильной волне.

Катки двигаются быстро, ветер и волны разогнали их немного в разные стороны, охватывая большой сектор по ширине.

«Неужели нам не будет вознаграждения за те лишения под ветром и дождём, которые мы переносим с самого утра», - подумал я и осознал, что начал «просить».

Мы с дедом всматриваемся в волны, которые быстро уносят наших живцов, а с ними — и наши надежды. Неожиданно метрах в тридцати от лодки один из катков делает заметное движение в сторону, встаёт «на попа», как поплавок, и ныряет в воду, затем выскакивает из воды и опять притопляется.

— Давай, давай, сдёргивай! — кричу я, вскочив в лодке. — Ну! Давай!

Каток снова скрывается под воду, потом, как бы освободившись от удерживающих его уз, вылетает на поверхность и начинает быстро крутиться.

— Есть! Дед, есть! — снова кричу я, показывая рукой направление.

Я испытываю приятное возбуждение. Поклёвка была на все сто процентов, так как размотанный каток быстро двигается в сторону от направления движения остальных. Увлёкшись наблюдением, я совершенно не заметил вторую поклёвку, и уже увидел, что самый дальний от лодки каток размотан и плавает поперёк волны.

— Ещё, дед, смотри!

— Вижу, вижу, — ворчит дед. — Ты, Санька, особенно не шебуршись в лодке при ветре, а то выпадешь в воду, и будет уже не до щук.

Он сидит, закутавшись в плащ, как главнокомандующий, наблюдающий за сражением на поле боя, уверенный в своих действиях и будущей победе. Несколькими фразами он охлаждает моё кипящее желание броситься вытаскивать пойманную рыбу.

— Судя по поклёвкам, это средние щуки: три-четыре килограмма, — поясняет дед. — А это очень сильная рыба, которая может долго сопротивляться. В моей практике получалось так, что более крупные экземпляры я вываживал гораздо легче, чем средние. Плюс ветер и большая волна усложняют положение, так что пусть потаскают катки и побольше устанут.

Мы продолжаем наблюдение. Я весь в предвкушении будущей борьбы, дождь, ветер, промокшая одежда забыты навсегда, ведь первый раз в жизни мне предстоит вываживать такую крупную, по моим понятиям, рыбу. Дед чувствует, что я волнуюсь, но лишь подтверждает, что сегодня он — наблюдатель. Наконец, он говорит, что пора ехать. Мы меняемся местами, он садится за вёсла, а я занимаю боевой отсек в носу лодки.

Подплыв к катку, дед начинает давать мне инструкции по вываживанию:

— Каток оставь в воде, леску выбирай не быстро, но тяни уверенно, не давая слабины, леску стравливай в воду, чтобы она не попадала в лодку, так как в критических ситуациях она может зацепиться и будет обрыв. Если будет сильный потяг — отпускай щуку, пусть поплавает ещё, иначе, если тянуть с силой, то поводки наши не выдержат. Ну, Санька, давай!

Я выбираю леску, ощущая сильную но податливую тяжесть. Нет никакого подёргивания, только тяжесть. Сердце колотится в груди, полное напряжение, глаза всматриваются в толщу воды. Из глубины показывается крупное сильное тело с чёрной спиной. Неожиданно леска сильно натягивается и уходит под лодку, я пытаюсь удержать её, но вспомнив наставления деда, отпускаю леску и щука уходит в свободное плавание.

— Молодец — приговаривает дед, снова подгребая к катку.

Ещё несколько раз повторяется то же самое — щука отчаянно сопротивляется, сильно тянет у самой лодки, создавая трудности в вываживании. Снова и снова я выбираю леску из глубины, но вдруг сопротивление пропадает и леска начинает подниматься к поверхности.

— Ослабь натяг, отпусти немного, — кричит дед, — сейчас она будет выпрыгивать из воды.

Щука «свечой» взмывает в небо, пытаясь освободится от крючка. Зрелище красивое — мощная рыба взлетает над поверхностью воды, тряся головой, и с сильным всплеском уходит в глубину.

— Ну, теперь мы её вытянем, это был её последний шанс, — говорит дед потирая руки. — Крупные щуки обычно не выпрыгивают, а мелкие и средние делают это часто, но это, как правило, последняя попытка спасти себе жизнь.

Я опять преклоняюсь перед опытом профессионала. Леска выбирается без особого сопротивления, метрах в пяти от лодки щука всплывает и нехотя перебирает плавниками, выстраивая тело поперёк движения, как бы немного противясь своему обречённому будущему. Медленно, аккуратно подтягиваю её к лодке, дед заводит подсачек, и через мгновение щука поверженная лежит в лодке.

Я с трудом перевожу дух, весь обмякнув, расслабившись как будто после тяжёлой изнурительной работы. Дед доволен. По его оценке щука тянет где-то на четыре килограмма. Мы отдыхаем, «перекуриваем щуку», как говорит Георгий Николаевич, отдавшись воле несущих нашу лодку волн, переживая каждый свои ощущения, дилетанта и профессионала, свою первую и очередную щуку.

Больше в этот день мы ничего не поймали. Второй размотанный каток оказался пустым. Живец был располосован щукой, но по каким-то причинам она его не заглотила. Дед не переживал, он всегда говорил мне, что не надо переживать о не пойманной рыбе, что судьба распорядилась так, что это её счастье, а наше от нас не уйдёт.

Мы сидим в тёплой избе, просушиваемся после тяжёлого, мокрого дня. Я испытываю приятные мгновения выполненного дела, успешно завершённой работы, вспоминая подробности прошедшей рыбалки. Моя щука уже шкворчит на сковородке, распространяя по дому потрясающие флюиды, ощутить которые, наверное, могут далеко не все люди. Мы с дедом уже чуть-чуть согрелись и выглядим вполне умиротворённо.

— Ну что, Санька, поедешь завтра или хватит сегодняшнего? — спрашивает дед, закуривая.

— Обязательно! Ведь надо искать «петушиное слово», Георгий Николаевич, — говорю я, делая серьёзное лицо.

Дед заливисто смеётся, выпуская дым, сквозь который я вижу его смеющиеся молодые глаза.